Земля и люди

История каждой страны в значительной степени определяется географичес­кими факторами. Прежде чем обратить свой взор на происхождение китайской цивилизации, необходимо сделать краткое описание земель, где возникла эта ав­тохтонная культура, а также той географической подоплеки, которая определяла ее развитие и экспансию. До того как совсем в недавние времена китайская культура утвердилась на равнинах Маньчжурии, северной границей историческо­го Китая была горная цепь, формирующая южную оконечность великих монголь­ских степей, вдоль которой была построена Великая Стена. Южные границы Китая никогда не были четко и ясно определены. Они продвигались на юг постепенно, вместе с медленным расширением китайского культурного ареала. Хотя на современных картах страна, называемая Китаем, имеет четко установлен­ные границы, она никогда не представляла собой статичное географическое един­ство. Временами Туркестан и Аннам (Вьетнам) включались в состав китайской империи, но эти территории никогда не были собственно китайскими.

Границы политического образования менялись в течение веков, но зона вли­яния китайской цивилизации неуклонно увеличивалась. Ни одна из территорий, будучи однажды полностью подчиненной этой цивилизации, не была целиком утеряна, и ни одна из земель, временно ставшая частью китайского ареала, не смогла противостоять проникновению китайской культуры. Этот процесс погло­щения порой шел медленно, но всегда был полным и окончательным. Такая изменчивость границ объясняется тем, что китайцы — это не единая нация, а скорее сплав разных народов, объединенных общим культурным пространством. В большей степени история Китая представляет собой летопись процесса расши­ряющегося культурного влияния, а не иторией завоеваний и создания империи.

Географически Китай можно разделить на три региона, исключая Маньчжу­рию и новые колонизованные земли к северу от Великой Стены. «Восемнадцать провинций» к югу от Стены естественным образом составляют три группы по шесть. Северная группа, омываемая водами Желтой реки (Хуанхэ) и ее прито­ков; центральная, находящаяся в бассейне Янцзы; и шесть южных провинций, из которых четыре лежат в бассейне Западной реки (Сицзян), впадающей в море у Кантона, а две — Фуцзянь и Чжэцзян — на побережье, вне воздействия этих трех великих рек. Существуют и другие типы деления, однако, такие географичес­кие границы не всегда соответствуют культурным факторам.

Климатические различия бассейнов трех рек огромны. Равнина нижнего течения Желтой реки и горные районы в ее верховьях находятся в зоне сухого климата; дождей, выпадающих в основном летом, недостаточно, а зимы здесь тяжелые и холодные. В бассейне Янцзы летом климат мягкий, жаркий и влаж­ный, а зимой — достаточно холодный и сырой. Снег нередко выпадает в про­винциях нижнего течения Янцзы, а в исключительные годы сама река покрыва­ется тонким льдом. Субтропический климат долины Западной реки в летние месяцы очень жаркий и влажный, а зимой — теплый и солнечный.

Все три реки схожи в одном: все они берут начало в высокогорных районах на границе с Тибетом, пробиваются на низины сквозь каменистые кручи и гор­ные ущелья и достигают моря, протекая через широкие аллювиальные равнины. Абсолютное большинство китайцев живет на этих восточных равнинах, западные же горные провинции малонаселены и труднодоступны.

На западе Китай отрезан от остальной Азии высокими хребтами восточного Тибета и областью Кукунор. Отроги этих одних из высочайших в мире гор простираются далеко на восток, так что западные провинции Китая находятся в горных районах, где высокие плато разделены цепями покрытых лесами хребтов, простирающимися на восток и запад. Спуск на равнину везде крутой и обрыви­стый, проходы узкие и извилистые, на реках многочисленные водопады, что делает судоходство опасным или даже невозможным. Итак, существует горный барьер, простирающийся с севера на юг и разделяющий высокие плато на западе и восточные прибрежные равнины.

В культурном отношении такое разделение не менее значимо, чем различия климатических условий бассейнов трех рек. Горцы Гуйчжоу и Юннани — про­винций, географически включенных в дренажную систему Западной реки, — име­ют очень мало общего с кантонцами, проживающими в дельте этой же реки. Они говорят на северном диалекте, их обычаи и архитектура северные по своему стилю, а сами они пришли в эти провинции не по морскому побережью и долине Запад­ной реки, а через труднодоступные проходы из северо-западных провинций и долины Янцзы. К тому же климат западного плато отличается от климата при­брежный равнины. В Юннани, находящейся в тропиках, холоднее, чем в более северных районах, ибо большая ее часть находится на высоте свыше шести тысяч футов над уровнем моря, а растительность здесь средиземноморского типа. Сычу-ань, западная провинция в верховьях Янцзы, существенно отличается от других районов бассейна этой же реки. Эта территория, ограниченная высокими горны­ми хребтами, располагается в зоне субтропического климата, теплого и влажного, и зимой здесь никогда не бывает заморозков, что довольно часто наблюдается в районах вниз по течению реки.

В отличие от ярко выраженного различия между западными плато и восточ­ными равнинами, границы бассейнов трех рек определены не столь четко. Долина Желтой реки не отделена от дельты Янцзы ни горными хребтами, ни даже холмами. Оба района незаметно поглощаются болотистыми землями, простираю­щимися вдоль морского побережья. Далее к западу водораздел более очевиден, но в целом возможность довольно легкого перехода с севера на юг в восточном Китае является тем географическим фактором, который сыграл ключевую роль в истории. Тем не менее, характер двух бассейнов принципиально различен. В бассейне Желтой реки зимой сухо и холодно, лесов мало, что делает невозможным выращивание риса. Это — лесная страна, где почвы состоят из нанесенной ветром из монгольской пустыни пыли, которая за многочисленные столетия по­крыла всю поверхность Северного Китая глубоким слоем рыхлой и желтой зем­ли, плодородной при ирригации, но после дождей становящейся сухой и полной песка. Густые леса не могут расти на лессовых почвах, и даже сегодня, после сЮЗльтивации, на северокитайской равнине нет лесов, а деревьев очень мало. В свое время горные хребты северо-запада и изолированные холмистые районы Шаньдунского полуострова были покрыты лесами, однако ныне есте­ственные леса остались лишь в самых труднодоступных долинах и поблизости от буддийских храмов, где они были защищены от вырубки. Основные зерновые в Северном Китае — просо и пшеница, второстепенные культуры — бобы и корнеплоды. Эта страна весьма удобна для народов, выращивающих лошадей, и для использования колесных повозок. Бассейн же реки Янцзы совершенно иной. Холмы здесь покрыты кустарником, причем даже там, где естественный лес уже вырублен. Долины, в свое время бывшие влажными непроходимыми джунглями, ныне тщательно выровнены для выращивания риса, а на склонах холмов растут чай и рощи тутовых деревьев. За исключением нижнего течения великой реки здесь нет широких равнин, а долины вдоль притоков — узкие и степные. Лоша­дей в бассейне Янцзы не выращивают и используют их мало, основные тягловые животные — буйволы, а средствами транспорта вплоть до недавнего времени были паланкины, носильщики и речные лодки. Естественные условия этой мест­ности сами по себе являлись барьером от нашествий кочевников, что имело огром­ное историческое значение.

Климат и природные особенности Западной реки, самой южной из трех вели­ких рек, во многом напоминают бассейн Янцзы. Здесь гораздо жарче и влажнее, а так как цивилизация пришла сюда столетия спустя из центральной и северной частей Китая, в горах сохранились значительные лесные массивы. Однако долина Западной реки отрезана от бассейна Янцзы с севера цепью высоких гор, пересе­кающих страну с запада на восток вплоть до самого моря, где, поворачивая на север, они отделяют две прибрежные провинции, Фуцзянь и Чжэцзян, от внутрен­ней части Китая. Эта цепь всегда препятствовала сообщению между Централь­ным и Южным Китаем. Пересекающая ее железная дорога, связывающая Кан­тон с долиной Янцзы, была построена лишь в 1950 году, а Фуцзянь была соеди­нена с остальным Китаем лишь в 1957 году. До этого проще и быстрее было добираться из Кантона в Шанхай морем; а Фуцзянь сообщалась с остальными частями страны почти исключительно по морю.

Таким образом, географически Китай не представляет собой единства, а раз­личные регионы отнюдь не легкодоступны друг другу. Неудивительно поэтому, что эти различные районы населены народами, хотя ныне и объединенными в мощное культурное поле, но этнически отличающимися. Волнующий вопрос о происхождении китайцев — само по себе сбивающее с толку название — об­суждается далее. Население северных провинций сейчас, а возможно и всегда, было смешано с народами монгольских степей. Современный язык является нормативным на большей части Китая, а особенно в северных провинциях, и на одном и том же диалекте, с незначительными местными нюансами, говорят повсю­ду: от побережья до тибетской границы, вплоть до холмистых юго-западных про­винций, граничащих с Бирмой. Китайская культура и язык полностью стерли различия между народами долины Янцзы и северных равнин, хотя эти различия были весьма существенны две тысячи лет назад. Однако по темпераменту они разнятся до сих пор. Северяне медлительны, уравновешены, практичны, но не слишком проворны и сообразительны. Люди из районов Янцзы — нервны и вспыльчивы, наделены живым умом и горячностью. Они обладают красноречием, легко приспосабливаются ко всему, но, возможно, заслуживают меньше доверия в сравнении с выдержанными северянами.

Еще далее на юг, вдоль побережья, различия характеров дополняются еще и несхожими диалектами. «Диалектный пояс», не захватывающий внутренние про­винции, начинается в устье Янцзы, простирается вплоть до Аннама (Вьетнама) и включает в себя все южное побережье Китая. Существуют четыре основных диа­лекта, а также бесчисленное множество местных вариаций. По своей грамматичес­кой структуре эти языки весьма близки к северокитайскому — различия незначи­тельны, однако это не касается произношения слов. В фуцзяньском, самом своеоб­разном из этих диалектов, язык сохранил множество следов из языка народа Юэ, некитайского по происхождению, жившего на территории этой провинции в древ­ности. Сами фуцзяньцы гораздо темнее и ниже ростом, чем остальные китайцы, они, без сомнения, представляют собой отдельную ветвь и лишь слегка перемешаны с иммигрантами с севера и из долины Янцзы. В горах до сих пор проживают народы, которых сами жители провинции не считают «китайцами».

Кантонский (гуандунский) диалект представляет собой не столько инород­ный язык, сколько старокитайский, в нем сохранилось произношение, которое исчезло в северных и центральных провинциях. Идеографическое письмо, где значение отделено от произносимого слова, не «фиксирует» звуковое выражение языка, каждое слово меняется гораздо быстрее и значительнее, чем в странах с алфавитной формой письма. Кантон и прибрежные районы вошли в состав им­перии во II веке до н. э., но колонизация не была полной вплоть до VII века. Произношение именно этой эпохи и сохранилось в значительной степени в кан­тонском диалекте.

В верховьях Западной реки, то есть в провинциях Гуанси, Гуйчжоу и Юн-нань, которые последними стали частью культурного единства китайской импе­рии, по-прежнему обитает множество некитайских народностей, называемых сей­час «национальными меньшинствами». Возможно, эти народы ранее занимали территорию всего современного Китая к югу от Янцзы, ныне же они представляют собой замкнутые этнические группы, проживающие в высокогорных районах. Политика китайского правительства сегодня направлена на то, чтобы предоста­вить им автономию, они называются своими собственными именами, пришедшими на смену прозвищам, часто пренебрежительным. По китайской статистике, общая численность национальных меньшинств — тридцать пять миллионов, сюда также включены монголы, тибетцы и среднеазиатские народы, не живущие в пределах восемнадцати старых провинций. Сюда также входят около семи миллионов мусульман, рассеянных по всем провинциям. Меньшинств юго-запада, вероятно, не менее двадцати миллионов, сюда же входят восемь групп и большое число маленьких племен.

Можно предположить, что исчезновение или уход этих народов перед лицом миграции китайцев является иллюзией. Только те, кто не хотел «китаизировать­ся» и воспринимать чуждые обычаи, бежали в горы. Значительная часть населе­ния юга, называющая себя «китайцами», происходит от тех или иных местных народов. В городе Учане на реке Янцзы, бывшем в течение веков центром китайской цивилизации и администрации, еще в 1926 году были семьи, писавшие верхнюю часть иероглифа, обозначающего фамилию, снизу. Говорили, что это объясняется их происхождением, идущим от ветви Мяо. Когда они приняли ки­тайские обычаи и фамилии, их заставляли писать свои имена таким необычным способом, чтобы отличаться от одноименных китайских кланов.

Народность носу, более известная по китайскому обозначению лало, обитает в Гуйчжоу и западной Сычуани. В последней они были независимы от местных властей вплоть до образования КНР. В Гуйчжоу носу представляли собой весь­ма богатый класс землевладельцев, они жили в горных замках и управляли об­ширными поместьями, на которых работали мяо. При нынешнем режиме эти феодальные привилегии были отменены, а территория поделена на автономные районы. Члены бывшей аристократии сегодня обучаются в Пекинском Институ­те национальных меньшинств, а затем их посылают обратно в родные места в качестве партийных работников и управленцев. Говорят, что эта система хорошо работает, ибо партийных чиновников из местной верхушки меньшинства прини­мают гораздо охотнее.

Самым большим по численности некитайским меньшинством юго-западного Китая являются чжуаны, численность которых около семи миллионов. Они про­живают в западной части Гуанси. Мяо, которые обитают во всех трех провинциях: Юннани, Гуйчжоу и Гуанси, — подразделяются на множество суб-племен, разде­ленных географически, каждое из которых имеет свои одежду и диалект языка, непонятный другим мяо. Дуны Гуйчжоу являются ветвью тибетцев, которые так­же проживают вдоль китайско-бирманской границы и этнически родственны бир­манским маням. В этом регионе живут многие другие менее и более примитив­ные народы, такие как цзинь, ва и лису. Институт национальных меньшинств предпринял изучение языков, на которых говорят эти группы, чем до сих пор пренебрегали, и выпускает школьные учебники, используя при этом латиницу.

Сычуаньские носу имеют, или имели, идеографическое письмо, произошедшее от китайских иероглифов и приспособленное к языку носу. Сейчас оно вышло из употребления, поскольку не может соперничать с распространяющимся влиянием китайской литературы, обрушивающейся на все местные народы, стремящиеся к цивилизации. Именно в этом районе, вдоль границы Сычуани и Тибета, многие племена по-прежнему мало зависят от китайской культуры или правительства. Многие из них являются кочевниками и вплоть до недавнего времени управля­лись «царями», признававшими сюзеренитет китайского императора, но тщательно избегавшими близких контактов с огромной державой.

Племена, живущие на границе с Тибетом, до некоторой степени являются буддистами, последователями ламаистской религии Тибета, но, похоже, соприкос­новение с более высокой культурой мало отразилось и на их шаманистских верованиях, и на их обычаях и морали. В Гуйчжоу и Юннани аборигены, остаю­щиеся в племенах, являются язычниками и не имеют ни малейшего представления о буддизме. Их религия сродни ранней форме поклонения природе, исповедовав­шейся китайцами в древности. По представлениям народностей, те, кто покинул племя и получил китайское образование, принимают китайские религии. Китайцы всегда относились к ассимилированным меньшинствам как к равным, и существу­ет немало примеров, когда выходцы из некитайских народностей достигали высо­ких постов, как в имперские, так и в более поздние времена. Единственным требованием раньше было умение говорить по-китайски и быть грамотным. Не совсем ясно, мог ли при этой системе выходец из меньшинства считаться «хань-цем», или же, как бы образован он ни был, по-прежнему должен был считаться членом своей народности.

На западе Юннани проживают два некитайских народа: миньцзя, которых сейчас называют бай, и наки, сохранившие плодородные рисовые поля. К байцам из области Дали всегда относились как к равным китайцам. Однако они продол­жали говорить на своем родном некитайском языке и сохраняли обычаи, весьма отличные от китайской культуры. Занимаясь в основном выращиванием риса, народ бай в течение многих веков занимал бассейн озера Эрхай и прилегающие долины; ему удавалось, не теряя своих земель, подчиниться шанскому завоеванию периода царства Наньчжао (VII век), затем монголам Хубилая и, наконец, ки­тайской династии Мин, а после и манчжурам в XVIII веке.

Наки — народ, проживающий вокруг города Лицзяна на северо-западе Юннани, представляет собой самостоятельное этническое образование. Для ри­туальных целей они по-прежнему используют письмо, которое по своему проис­хождению не является ни китайским, ни санскритским. Их культура испытала сильное влияние ламаистского буддизма, несмотря на то, что была ответвлением тибетской, а многие сохраняемые ими обряды противоречат китайским понятиям о нравственности.

В некоторых частях Китая существуют общности, происходящие от переселен­цев. Мусульмане Юннани являются потомками западноазиатских наемников, при­шедших сюда в XIII веке вместе с монгольскими императорами. Хотя эти солдаты уже в первых поколениях женились на местных женщинах, туземках или китаянках, мусульмане в Юннани до сих пор сохранили специфические физические черты, напоминающие сирийских арабов. Они говорят по-китайски и носят национальную китайскую одежду, отличаясь от остального населения лишь вероисповеданием и внешним обликом. Мусульмане на северо-западе, в Ганьсу и Шэньси, происходят от переселенцев из Средней Азии, проникавших сюда начиная с периода Тан (618— 907). Маленькие мусульманские общности северных провинций являются китай­скими во всем, кроме религии, но на западе отличительный арменоидный тип сви­детельствует о чужеземных корнях. Мусульмане не перемешиваются с китайцами -буддистами, но, поскольку они имели обыкновение покупать в голодные годы девочек, сейчас они представляют собой смешанный тип, причем китайская кровь постепенно начинает доминировать. Мусульмане образуют национальное меньшинство, называ­емое «хуэй». Заявляется, что сейчас в КНР всего десять миллионов мусульман, сюда включаются около четырех миллионов уйгуров и казахов Синьцзяна.

Вплоть до недавнего времени существовало поселение евреев в Кайфэне, столице провинции Хэнань, находящейся в долине Желтой реки. Предположи­тельно, они пришли сюда в то время, когда этот город был столицей империи при династии Сун в X—XI веках. Вплоть до середины XIX века евреи Кайфэна, хотя и обедневшие и утратившие положение, сохраняли свою религию, и у них был свой раввин, который мог читать по-еврейски. После его смерти община распа­лась, синагога превратилась в руины, а евреи Кайфэна растворились среди китай­ского населения. Они утратили свою самоидентичность и более не составляют отдельной общности.

В Гуандуне, провинции, столицей которой является Кантон (Гуанчжоу), есть большая общность, называемая «хакка» («кэ цзя» на нормативном языке), то есть «гости». Они говорят на особом диалекте, не вступают в браки с кантонцами, которыми презираются, но во всем остальном не отличаются от обычного китай­ского населения. Согласно традиции, эти люди — потомки северных китайцев, бежавших в Гуандун в XIII веке в огромном количестве, спасаясь от ужаса монгольских нашествий. Их диалект действительно схож с тем, на котором гово­рят сегодня в северных провинциях, и, возможно, сохранил произношение семиве-ковой давности, преобладавшее в этой части Китая. Происхождение хакка оста­ется загадкой, некоторые данные свидетельствуют, что кое-где хакка смешались с народностью яо. Предположительно, переселенцы хакка не смогли обустроиться на землях, занятых коренными кантонцами, и отправились в горные районы яо, где смешались с туземцами, которые восприняли их диалект. Термин «гости» также применяется к китайским поселенцам в Юннани, пришедшим сюда во время и после династии Мин (начиная с XIV века). Более древние китайские жители, прибывавшие в III веке и после, известны как «лао ханьжэнь» («старые хань-цы»). В Юннани они занимали аристократическое положение и не вступали в браки с «гостями». В Гуйчжоу же, наоборот, они были бедны и презирались более поздними переселенцами.

Несмотря на обилие различных общностей и туземных племен, особенно в южных и юго-западных провинциях, сегодняшний Китай представляет собой впе­чатляющее культурное единство, которое западному путешественнику может даже показаться более полным, чем на самом деле. Сами некитайские народы, таны и мяо, являются родственниками, принадлежа к тибето-бирманской ветви монголо­идной расы, не отличающейся от китайской ветви сколько-нибудь заметными характеристиками черт и пигментации. Путешественник увидит мало отличий между китайцем и мяо, и еще меньше между северным китайцем и южанином. Очевидная идентичность типа и подлинная идентичность культуры на столь об­ширной и столь очевидно различающейся в климатическом и рельефном отноше­нии территории является выдающимся достижением китайской цивилизации. Каждая из восемнадцати китайских провинций за Великой Стеной и трех мань­чжурских вне ее, превышают по своей территории, а часто и по численности населения основные государства Европы, за исключением России. Столь огром­ное население имеет общую культуру, основа которой — единая письменность, что значительно важнее местных различий в разговорных диалектах.

Часть первая

Феодальный Китай

ГЛАВА 1

Предыстория

Традиционные и классические описания истории Китая довольно ясно и последовательно изображают возникновение китайской цивилизации и ее разви­тие на раннем этапе. Однако, современными учеными они больше не восприни­маются как история. Сегодня любое изучение ранней китайской культуры осно­вывается скорее на результатах археологических поисков, чем на этих традици­онных литературных источниках. Легенды и мифы составляют важный элемент культурной первоосновы народа. Это особенно справедливо для Китая, где нрав­ственные нормы приписывались учениям мудрых правителей далекого прошлого. Поэтому, прежде чем говорить об археологических свидетельствах, следует кратко сказать о самой классической традиции.

После того, как Земля и Небо разделились и возник наш мир, вначале космо­сом управляли двенадцать Небесных императоров, каждый в течение 18 тысяч лет; затем им наследовали одиннадцать Земных императоров, каждый из которых также правил по 18 тысяч лет. Они, в свою очередь, были сменены императора­ми-людьми, их всего было девять, и они правили в общей сложности 45,6 тысяч лет. Затем шли шестнадцать владык, о которых не известно ничего, кроме их имен, а вслед за ними — трое Повелителей: Фу Си, Шэнь-нун и Хуан-ди. Не во всех легендах Хуан-ди признается одним из трех повелителей, некоторые считают его первым из пяти Императоров. Фу Си и два его преемника создали все искусства и ремесла. Они обитали на территории нынешней провинции Хэнань, южнее Желтой реки. Шэнь-нун (Божественный земледелец) был первым, кто вспахал землю. Хуан-ди, Желтый император — самый ранний правитель, при­знаваемый историком Сыма Цянем, написавшим или, точнее, составившим первую общую историю Китая в I веке до н. э. Уже в его времена было очевидно, что период трех повелителей нельзя считать историческим. Сыма Цянь делает Хуан-ди, от которого все последующие правители и наследники вели свое происхожде­ние, героем-основателем китайской цивилизации. Если предыдущие трое Владык являются не людьми, но божествами с телом змеи и головой человека, то Хуан-ди — это правитель-человек. При нем и четырех его наследниках: Чжуань Сюе, Ку, Яо и Шуне, — люди, бывшие до этого дикарями, обучились ремеслам и нормам цивилизации. Эти пять мудрецов установили не только формы правления, но и жертвоприношения, которыми следовало умилостивлять богов, горы и реки, а также дали правила нравственности и должного поведения. Это был золотой век, когда управление миром было совершенным. Пять Императоров не основали династии, действительно, их дети не были достойны своих августейших отцов и потому были лишены трона. Чжуань Сюй был внуком Хуан-ди, Ку — его прав­нуком, но не сыном Чжуань Сюя. Яо также был выбран вместо сына Ку, кото­рый не был достойным. Яо, в свою очередь, передал царство Шуню, отвергнув при этом своего сына как неподходящего для этой цели. Шунь выбрал своим наследником Юя, также одного из потомков Хуан-ди, внука Чжуань Сюя. Юй оправдал этот выбор великим свершением — усмирением потопа, нахлынувшего на империю и поднявшегося почти до вершин высочайших холмов. Над этим он трудился в течение тридцати лет, причем столь усердно, что ни разу не вступил в собственный дом, пока не закончил все, хотя за это время он трижды проходил мимо его дверей и слышал плач собственных детей. Его преданность долгу стала классическим образцом. Труды Юя охватили все части Китая, и осталось немно­го рек, русла которых не были бы изменены или расширены его деятельностью по осушению страны.

Юй является основателем первой династии — Ся, так как после его смерти люди настояли, чтобы их повелителем стал его сын, и отвергли министра Юя по имени И, которому тот передал власть. Классическая традиция относит правление Юя к 2205 году до н. э., однако другая хронология, «бамбуковых книг», помещает его царствование под 1989 год до н. э.*

Династия Ся, основанная Юем, правила до 1557 года до н. э. (1766) и насчитывала семнадцать владык. Кроме легенд, касающихся самого Юя, история этой династии является не более чем родословной, при случае украшенной анек­дотическими подробностями. Только рассказывая о правлении последнего вла­дыки Ся, история становится более подробной, чтобы описать его падение. Со­гласно традиции, столица правителей Ся находилась где-то на юго-западе совре­менной провинции Шаньси, в излучине Желтой реки.

Цзе, последний правитель Ся, был тираном, чья жестокость вызывала нена­висть народа и оскорбляла знать. Один из ее представителей, Тан, поднял восста­ние, разгромил и сверг тирана и основал новую династию Шан (Инь). Это произошло в 1557 году до н. э. (1766). Тан был потомком Желтого императора (Хуан-ди). Его предки получили в удел Шан, отождествляемый ныне с районом Шанчжоу в восточной части провинции Шэньси. Он был, таким образом, чело­веком с западного плато, где его семья жила в течение тринадцати поколений. Его наследники правили Китаем, пока не были свергнуты династией Чжоу в 1050 году до н. э. (1122). После смерти Тана история каждой династии предстает такой же голой летописью смертей и наследований, как и история Ся. Кроме того факта, что столица переносилась пять раз, обо всем остальном записано очень мало, пока дело не доходит до последнего правителя Шан, Чжоу Синя, который был более жестким и деспотическим, чем даже Цзе, последний правитель Ся. О Чжоу Сине рассказано больше, чем о его предшественнике. Он был человеком необычайной силы. Чтобы доставить удовольствие своей наложнице, печально известной Да Цзи, он приказал наполнить озеро вином, развесить на деревьях куски мяса и устроить роскошный пир, во время которого обнаженные юноши и женщины должны были бегать друг за другом среди увешанных мясом деревьев. Его жестокость была необузданной. Когда его дядя, принц Би Гань, воспротестовал против его плохого правления, он воскликнул: «Люди говорят, что вы — совер-шенномудрый, а я всегда слышал, что у совершенномудрого в сердце семь отвер­стий». Затем он убил Би Ганя и вырвал его сердце, чтобы посмотреть, так ли это на самом деле. Он посадил в темницу Правителя Запада, известного в империи под именем Вэнь-вана, отца основателя чжоуской династии. Но чжоусцы выку­пили своего правителя, послав Чжоу Синю прекрасную девушку, великолепного коня и четыре колесницы.

Когда Вэнь-ван вернулся к своему народу, он начал готовиться к войне и пытался склонить на свою сторону шанских вассалов и знать. Его наследник У-ван осуществил его планы и разгромил Чжоу Синя на равнине Му, что недалеко от Вэйхуэй в северной Хэнани. Чжоу Синь бежал в свою столицу (находившуюся рядом с современным Цзиоянем, Вэйхуэйфу, Хэнань) и покончил с собой, бросив­шись в пламя, пожиравшее его дворец. Затем чжоусский У-ван вошел в столицу Шан, выпустил три стрелы в тело Чжоу Синя и пронзил его мечом. Он обезглавил тела Да Цзи и другой жены Чжоу Синя, которые удавились. Так закончилась династия Шан, а У-ван стал основателем новой династии Чжоу.

Цзи, первопредок семьи Чжоу, получил прозвание «Правитель Зерна» (Хоу Цзи) и удивительным образом считался сыном императора Ку, третьего после Хуан-ди. Он получил удел в Шэньси, где его потомки жили в течение многих поколений. Со временем обедневшие и утратившие влияние, они воспри­няли обычаи жунов и дм, варварских племен, обитавших на западе Шэньси. Только когда вождем стал отец Вэнь-вана, чжоусцы «отбросили обычаи жунов и ди» и переселились на восток в окрестности Сяньфу (Чанъани), столицы Шэньси. Там вождь построил обнесенный стенами город и поселился оседло, хотя до этого времени был кочевником. Тем не менее, его наследник, Вэнь-ван, был одним из трех «Князей дворца» при дворе Чжоу Синя и считался подданным шанского правителя.

Правление первых чжоуских ванов датируется не точно, но традиция зафик­сировала гораздо более важные события этого времени. Сам У-ван создал удель-ную систему правления, разделив империю на области, которые он распределил между своими братьями и родственниками, причем маленький удел был дан и Шан, чтобы «можно было продолжить жертвоприношения». После смерти У-вана девять правителей сменили друг друга, пока не настал период, получив­ший название «регентства Гун-Хэ». Об этих девяти правителях традиция сохра­нила некоторые сведения. My, четвертый из девяти правителей, совершил великий поход на запад против варваров цюань-жунов (жунов — «собак»), но вернулся с весьма маленькой добычей, хотя это знаменитое путешествие окутано множе­ством легенд.

Ли, последний из этих девяти правителей, был скупым, жестоким и надмен­ным. Подданные роптали, возмущаясь непомерными налогами, но он установил такие суровые законы против всех, кто критикует правление, что ни один человек не осмеливался заговорить с другим на улице. Правитель был весьма доволен таким положением дел в государстве и сказал своему министру Шао-гуну: «Я подавил все возмущения, чтобы люди больше не осмеливались говорить». Тот ответил: «Вы создали преграду. Но закрыть рты людей труднее, нежели пере­крыть реку. Когда течение воды остановлено, она переполнена, и жертв наводне­ния множество. Точно так же и с ртами людей». Предостережение не было услышано, и в 831 году до н. э. угнетенный народ поднял восстание и изгнал правителя из столицы. С этого момента наступает период «регентства Гун-Хэ» и начинается подлинная хронология, предыстория отходит в прошлое. Регентство, согласно одной из версий, осуществлялось двумя князьями второстепенной линии чжоуского дома, Шао и Чжоу, а название «Гун-Хэ» следует понимать как девиз, «всеобщая гармония». Однако, согласно другому описанию, содержащемуся в «бамбуковых книгах», это было регентство человека по имени Хэ, князя местно­сти Гун. Несмотря на такую неопределенность, нет сомнения, что «регентство Гун-Хэ» является подлинным историческим фактом, и, начиная с этого времени, все важнейшие события китайской истории четко датированы и определены.

Сейчас можно обсудить вопрос, что из традиционной истории до 841 года до н. э. можно принять как факт, а какие свидетельства, подтверждающие или отрицающие письменные источники, дает археология. Когда современная наука впервые поставила вопрос о происхождении китайской цивилизации, к классичес­кой истории относились с небольшим почтением. Как очевидный вымысел были отвергнуты не только создание мифов и Пять Императоров, но и отрицалось суще­ствование династий Шан и Ся, а чжоусцы рассматривались как пришельцы с запада, принесшие со своей древней родины в Халдее или Туркестане первые элементы китайской культуры. Дальнейшее изучение древних источников и запоз­далые археологические открытия показали, что такой вывод слишком поспешен.

Археология как наука пока еще пребывает в Китае в детском возрасте, по­этому, хоть недавние открытия и показали, сколь плодородное поле ожидает лопа­ты землекопа, она пока не смогла добыть достаточных сведений, чтобы можно было положительно утверждать о существовании самых ранних китайских куль­тур. То, что в отложениях пещеры в Чжоукоудянь был найден «пекинский чело­век», говорит по крайней мере о том, что Северный Китай был уже заселен в весьма отдаленный период, но связать эту находку с последующими культурами невозможно. Орудия труда эпохи палеолита были открыты на севере Шэньси и во Внутренней Монголии, но о людях, которые создали их и ими пользовались, нельзя сказать ничего определенного.

Недавние находки дали более полную информацию о Китае эпохи неолита. Орудия труда этого времени действительно были обнаружены почти во всех провинциях Китая, включая самые южные, во второй половине XIX века, но только открытие Д. Андерссона в Хэнани и Ганьсу подтвердили существование подлинной неолитической стоянки, которая и была исследована по научной мето­дике. Открытия доктора Андерссона были сделаны в деревне Яншао уезда Мяньцзисянь, что на северо-западе Хэнани. Здесь расположена восточная око­нечность зоны западного плато. Вместе с орудиями труда из камня и кости неолитического типа в Яншао было извлечено на поверхность множество образ­цов раскрашенной керамики, а в последующем изделия яншаоского типа были найдены в таких местах, как Хэиньсянь (Хэнань), Шаготунь (Южная Маньчжу­рия), Сясянь (юго-запад Шаньси), а также в Ниндине и Таохэ в провинции Ганьсу. Таким образом, стоянки типа «Яншао» находятся на плато к северу и западу от великой восточной равнины.

Знаменитая расписная керамика Яншао — это прекрасные гончарные изде­лия, причем некоторые сосуды явно были сделаны с помощью гончарного круга. Самые блестящие образцы, предположительно используемые во время погре­бальных церемоний, украшены орнаментом и узорами черного, красного и белого цветов, а поверхность их отполирована. Рисунки часто исполнены исключительной силы, особенно те, на которых изображены огромные и многочисленные сливающиеся спирали. Натуралистических сюжетов немного; тем не менее оче­видно, что кое-где изображены раковины каури. Подобные гончарные изделия свидетельствуют, что люди были весьма искусны в своем ремесле. Что касается украшений, то рисунки на этой керамике схожи с обнаруженными в Триполье на юго-западе России, а также с керамикой Суса и находками, сделанными в Анау,

Западный Туркестан. Если признать их прямое родство с находками Триполья, то керамика Яншао предположительно чуть моложе последних (около 2000 года до н. э.). Возможно, культура Яншао не слишком отдалена от этой даты, но, тем не менее, из этого отнюдь не обязательно следует, как это часто предполагается, что Яншао генетически связано с Трипольем. Обе культуры могли быть обяза­ны своим происхождением какой-нибудь пока не найденной азиатской стоянке предков.

В любом случае, наличие «ли» (треножников) свидетельствует, что более поздняя специфически китайская цивилизация в некотором отношении сохрани­ла преемственность по отношению к культуре Яншао. Что касается физических характеристик скелетов из захоронений Яншао, то они мало отличаются от скеле­тов северных китайцев настоящего времени. Культура Яншао была переходной (от камня к металлу) культурой: не обнаружено никаких следов надписей. Соба­ки и свиньи были уже одомашнены, но не найдено костей ни лошадей, ни рогато­го скота, ни овец. На стоянках в Ганьсу обнаружено несколько медных предметов, но это не доказывает, что захоронения там относятся к более позднему периоду. Таким образом, стоянки Яншао не проливают свет на проблему древнейшей тра­диционной истории Китая, и, за исключением «ли», не указывают на прямую культурную связь. Нынешние находки позволяют предположить, что культура Яншао была ограничена районом северо-западного плато.

Находки другой стоянки в провинции Хэнань, около города Аньян (называ­ется так со времен республики, но на большинстве европейских карт по-прежнему обозначается как Чжандэ, как при маньчжурской династии) пролили немало света на волнующий вопрос об историческом существовании династии Шан. К. концу XIX века на антикварных рынках стало появляться огромное количество костей с надписями и кусков панцирей черепахи, также содержащих выцарапан­ные знаки. Они сразу же привлекли внимание китайских ученых, ибо в этих архаических надписях, как казалось, упоминались имена правителей Шан, чье

существование подвергалось сомнению в ученом мире. За последние тридцать лет было найдено множество таких костей, всего около ста тысяч. Надписи, расшиф­рованные и прокомментированные китайскими учеными, особенно подробно Ван-Го-вэем и профессором Ло Чжэнь-юем, связаны с искусством гадания, которое совершалось методом обжигания панциря черепахи или костей и истолкования результатов по форме возникших трещин. Этот процесс часто упоминается в китайской классической литературе, а надписи представляют большей частью воп­росы к духам предков правящего дома, ответы на которые порой записывались на тех же костях, как, например, на панцире черепахи из стоянки Аньян, где подобно­го рода знаков весьма много.

Искусность подделок сразу же поставила под вопрос аутентичность этих фраг­ментов. Некоторые кости были без надписей, а умельцы затем вырезали их на древних костях. Из-за смут первого периода республики не было предпринято ни одной экспедиции, чтобы открыть место их происхождения, хотя в целом признавалось, что они были обнаружены в деревне Сяодунь в нескольких милях от Аньяна, города в северной Хэнани на железной дороге Пекин—Ханькоу. Место было известно как древняя стоянка в течение многих веков. Оно упомя­нуто как «Иньсюй» (остатки Инь) по меньшей мере во II веке н. э., а при Сунской династии оно пользовалось славой места, где находили древнюю бронзу. Но при отсутствии научных раскопок ученые не желали признавать, что находки из Аньяна действительно представляют собой реликвии династии Инь, или Шан.

В 1928 году Китайская Академия Наук (Академия Синика) организова­ла первую китайскую археологическую экспедицию под руководством профессоров Ли Цзи и Дун Цзо-биня в «Иньсюй». Раскопки, произведенные тогда и в последующие годы вплоть до японского вторжения в 1937 году, дали мате­риал, прояснивший многие сомнительные моменты древней истории Китая. Было однозначно установлено, что гадательные кости происходят именно из «Инь­сюй», и что они составляли своеобразный архив гадания в шанском правящем доме. Более того, Иньсюй был столицей династии Шань-Инь вплоть до унич­тожения разливом Желтой реки (которая тогда протекала гораздо севернее ее нынешнего русла недалеко от Иньсюй), предположительно при двадцать девя­том правителе Шан-Инь. О времени, когда Иньсюй стал столицей, есть различ­ные версии. Согласно одной точке зрения, ее перенес сюда девятнадцатый правитель, другие же полагают, что Иньсюй стал столицей не ранее правления двадцать седьмого царя.

Гадательные кости были найдены в огромном количестве, некоторые в ужас­ном беспорядке, созданном водами реки, другие же сохранились нетронутыми, так, как их захоронили шанцы. По этим костям были установлены имена двадцати пяти правителей Шан—Инь, соответствующих традиции, и еще пять имен, не приравненных к ней. Некоторые из этих имен записаны неправильно, возможно, вследствие ошибок переписчиков древности. Отсутствие имен двух последних правителей династии объясняется тем, что, вероятно, Иньсюй был уничтожен наводнением при двадцать девятом правителе.

Хотя, с точки зрения историка, гадательные кости представляют собой самую важную из находок в Аньяне, это не единственные свидетельства, проливающие свет на культуру шанского периода. Были найдены очевидные доказательства, что шанцы не только знали бронзу, но и отливали ее в самом Иньсюй. Полы в домах не покрывались, не было найдено ни кирпичей, ни плитки, и это позволяет предпо­ложить, что шанская архитектура не пошла дальше использования глиняных кирпичей и дерева, однако данные материалы по-прежнему являются основными в крестьянских жилищах Северного Китая.

Были найдены в огромном количестве инструменты из бронзы и камня, а также три вида керамики, отличающейся от типа Яншао. На одном из сосудов есть глазуревый пояс, как считается, созданный намеренно, и, если так, то это отодвигает время начала использования глазури в Китае на тысячу лет в глубь веков. Украшенные резьбой кости и оленьи рога дают еще один критерий для оценки шанского искусства. Морские раковины, каури и кости китов доказывают, что Иньсюй поддерживал связи с морским побережьем. Наличие многих костей, не использованных для гадательных целей, говорит о том, что шанцами были одомашнены свиньи, собаки, овцы, рогатый скот и козы. Попадаются также кости слонов, медведей и тигров.

Последующие раскопки в Сяотунь, около Аньяна, позволили открыть стоянки, последовательно занимаемые людьми каменного века Яншао, представителями культуры «Луншань», промежуточной между Яншао и Шан, и, наконец, принадле­жащие уже к шанской культуре. Поэтому существует уверенность, что все три культуры были этапами развития ранней китайской цивилизации. Около этого места были также обнаружены царские захоронения шанского периода с произ-ведениями искусства из бронзы и яшмы и с каменными скульптурами животных. Эти захоронения показывают, что в жертву приносились и люди, ибо в ямах вокруг главной могилы были найдены и скелеты слуг. Рядом с правителем закапывали также лошадей и колесницу. Из исторических записей известно, что этот обычай сохранился в некоторых частях Китая вплоть до династии Цинь (221-206 до н. э.).

Таким образом, находки в Аньяне полностью подтвердили реальность и исто­ричность шанской династии. С другой стороны, характер надписей таков, что он мало что добавляет к традиционно известному о шанцах. Так как Иньсюй был уничтожен еще до падения династии, нельзя было ожидать обнаружения каких-либо упоминаний об обстоятельствах завоевания шанцев чжоусцами. Однако на одной из костей упоминается Чжоу-хоу, а название «Чжоу» встречается и в других фрагментах. Если «Чжоу-хоу» — правильное прочтение, то это ссылка на предков чжоуских правителей, Вэнь-вана и У-вана, основавших династию. Гадательные кости, содержащие имена правителей, также указывают и на их предшественников, что было чрезвычайно важным в ритуале поклонения предкам. Обнаружено, что двадцать пять правителей принадлежат к шестнадцати поколениям вслед за основа­телем династии Таном, согласно исторической традиции. Это несоответствие между количеством правителей и поколений объясняется тем фактом, что шанцы практи­ковали наследование по линии братьев. Предположение, основанное на традицион­ных данных, было, таким образом, подтверждено надписями на гадательных костях.

Находки в Аньяне обладают для историка особой значимостью. Они под­твердили содержащийся в старейших китайских исторических трудах перечень правителей и их имен, которые в настоящее время являются такими, какими были составлены в V веке до н. э. и восстановлены ханьскими учеными после запре­щения и сожжения книг в 213 году до н. э. Иньсюй был уничтожен наводнени­ем около 1100 года до н. э., и с этого времени гадательные кости в течение трех тысячелетий оставались погребенными в иле. Очевидно, таким образом, что исто­рические сведения, включенные в «Шу цэин», столь точно соответствующие со­держанию надписей на гадательных костях, были получены из другого источника, раз Иньсюй лежал в руинах более пятисот лет. Находки из Аньяна стали пер­вым археологическим экзаменом надежности исторической традиции, и эта тра­диция получила из Аньяна потрясающее подтверждение своей достоверности. А следовательно, она требует к себе большего уважения, чем то, которое ученые обыкновенно ей оказывали.

Можно сделать и еще один вывод. Надписи на гадательных костях сделаны хотя и очень архаическими по форме, но, тем не менее, китайскими иероглифами, а не неизвестным или мертвым письмом. Это характеризует шанскую культуру Иньсюй как специфически китайскую культуру. Китайская письменность, представленная на гадательных костях, очевидно, прошла уже долгий путь от примитивных пиктог­рафических знаков, с которых она начиналась. Такая эволюция не могла произойти за короткое время. Письменность шанского типа уже использовалась в течение нескольких веков и развилась из гораздо более древнего пиктографического пись­ма. Поскольку никаких свидетельств, позволяющих предположить, что китайская письменность существовала в какой-либо иной стране, не существует, с увереннос­тью можно утверждать, что эта долгая эволюция письменных знаков-иероглифов происходила именно в Китае и что шанская культура, хотя и могла получить бронзу с запада, имела в самом Китае долгую историю. Является ли эта история тем периодом, который китайцы традиционно приписывают династии Ся — вопрос, который предстоит разрешить последующим археологическим открытиям.

Таким образом, находки в Аньяне подтвердили три важных положения. Во-первых, что династия Шан действительно существовала; во-вторых, что она была прямой предшественницей или далеким предком позднейшей китайской культу­ры; и, в-третьих, что народ Шан принадлежал к бронзовому веку и обладал весьма совершенными технологиями. Были или нет чжоусцы народом, пришедшим с запада, очевидно, что не они принесли в Китай первые элементы китайской цивилизации, раз их предшественники уже изобрели характерное китайское пись­мо и пользовались бронзой.

Археология подтвердила существование династии Шан, но предложить что-нибудь касательно династии Ся ей не удается. Нет ни одного предмета, ни одной стоянки, которые могли бы быть датированы временем Ся, равно как нет и ни одного археологического свидетельства, что эта династия когда-нибудь существо­вала. Тем не менее, есть некоторые факты, которые следует взвесить, прежде чем отрицать Ся как фабрикацию последующих веков, придуманную, дабы увеличить славу и древность китайской истории. Во-первых, можно спросить, почему сочини­тели придумали лишь одну легендарную династию, предшествовавшую историчес­кой Шан? Мифический век императоров Неба, Земли и людей обладает аутен­тичной симметричностью легенды. Каждый владыка правит не только огромный промежуток времени, но и ровно столько же, сколько и другие. Но генеалогия династии Ся не отмечена никакими признаками мифа. Юй, основатель, сделан, наверное, более совершенным, чем это возможно, его деяния, безусловно, являются легендой, в которой одному герою были приписаны труды многих поколений. Но его наследники — простые смертные*. Краткость истории Ся говорит в ее пользу. Если эту династию придумали китайцы последующих поколений, то они проявили удивительную скудость воображения. Скорее, ей присущ дух древней генеалогии, переданной устно еще до изобретения письма.

Вторым свидетельством в пользу династии Ся является то единодушие, с кото­рым она была воспринята древними китайцами. Древнейшие документы, предста­ющие сегодня такими же, какими они были собраны Конфуцием и его школой в V веке до н. э., считают династию Ся вполне исторической. Все последние принцы и аристократические кланы периода Чжоу (1050—221 до н. э.) провозглашают себя потомками Пяти Императоров или правителей Ся; выражение «все Ся» часто использовалось для обозначения союза государств и народов китайской куль­туры и расы. «Малый календарь Ся», очень древний фрагмент, сохранившийся в книге ханьского ученого I века до н. э. («Ритуалы Старшего Дай»), является примитивным сельскохозяйственным календарем, который, как предполагалось, при­надлежал времени династии Ся. Едва ли возможно, чтобы он был таким древним, однако само название свидетельствует об убежденности в существовании династии. С другой стороны, в «Одах», собрании очень древних стихов и песен, входящих в «Ши цзин» и являющихся старейшим китайским текстом, нет упоминаний ни о Яо, ни о Шуне, а о Юе хотя и говорится, но при этом «Од Ся» не существует.

Нельзя отрицать, что во времена Чжоу китайцы были убеждены, что до шанс-кой династии, на смену которой пришли сами чжоусцы, существовала другая дина-стия, называвшаяся Ся, и что это название использовалось в то время для обозна­чения всего китайского мира или, как профессор Ли Цзи называет это, группы «мы». Отношение более поздних китайцев к династии Ся основывалось на вопро­се происхождения и образования китайского народа. Во времена Чжоу династии Шан и Ся считались родственниками современных правителей китайского мира. Более того, нет никаких свидетельств того, что чжоусцы считали себя радикально отличным от шанцев народом. Государство Сун было населено шанцами и управ­лялось потомками правителей Шан. Сам Конфуций происходил от младшей ветви последнего дома Сун, перебравшейся в Лу. Семья Кунов, его потомки, до сих пор живушие в Шаньдуне, являются, таким образом, прямыми потомками шанских пра­вителей. Значительная часть китайцев определенно берет свое начало в шанской народности. Бронзовый сосуд, найденный в 1957 году, содержит надпись, датирую­щую его временем правления Чжэн-вана, второго из владык Чжоу. Далее надпись говорит о наградах, пожалованных одному из своих приверженцев за участие в зойне против Шан, которая, очевидно, продолжалась в восточном Китае около царства Сун по крайней мере в течение еще одного поколения после официального завоевания Шан У-ваном. Поэтому, вполне вероятно, что Сун удерживалось шан­цами силой оружия, а отнюдь не было пожаловано им милостью победителя.

С другой стороны, чжоусцы-завоеватели, как об этом говорят сами древние тексты, были если не подданными шанского государства, то, по крайней мере, очень тесно связаны с ним. Они лишь недавно «отбросили обычаи жунов и ди». Многие варварские племена вместе с китайской знатью следовали за У-ваном в его походе в долину My. Однако отец У-вана, Вэнь-ван, «правитель Запада», был одним из князей при дворе шанского владыки и получил свой титул «правителя Запада» потому, что обязан был защищать западные границы от варваров. Из всех этих свидетельств кажется вполне вероятным, что чжоусцы были народом либо смешан­ного варварско-китайского происхождения (подобно царству Цинь, занимавшему ту же территорию в Шаньси в позднечжоуский период), либо варварским племенем, попавшим не столь давно в сферу шанского (китайского) культурного влияния. Родословные чжоуских наследных принцев, ведшие их происхождение от Хуан-ди, были, в таком случае, выдумкой, призванной придать легитимность правлению при­шельцев, которые полностью ассимилировались китайской культурой. В древних текстах нет ничего, что могло бы дать аргументы в пользу теории о приходе чжоусцев из районов, западнее плато Ганьсу. Действительно, «Дары Юя», древнее географическое описание империи, предположительно раннечжоус-кого времени, давая довольно точное описание течения восточных китайских рек, очень неопределенно говорит о западе. Оно утверждает, что с запада Ганьсу и Шэньси ограничены рекой, текущей с севера на юг, которой на самом деле не существует. Если бы чжоусцы пришли из Туркестана, было бы весьма странно, что они столь мало помнят о землях, через которые проходили.

Древние китайские тексты упоминают о поселениях варварских народов в центре китайской общности. Жуны и и занимали территории в Шаньси, Хэбэе и на побережье полуострова Шаньдун. Они считались некитайскими аборигена­ми, но это не подтверждается реальными свидетельствами. Народ и, по крайней мере, был весьма близок «китайцам», то есть жителям цивилизованных госу­дарств. В пассаже, всегда беспокоившем ортодоксальных комментаторов, Мэн-цзы утверждает: «Шунь был человеком из восточных и». Очень трудно предста­вить, как легендарный совершенномудрый правитель мог быть человеком из вос­точных и, если они были некитайскими варварами. Наоборот, гораздо более вероятным является то, что и, особенно и шаньдунского побережья, были одним из основных племен ранних китайцев, позднее основавших царство Ци. К тому же, легенды об основании Ци не устанавливают никакой удовлетворительно аргумен­тированной связи между этими царствами и правителями Западного Чжоу.

Археологические находки в провинции Шаньдун пролили свет на ранние культуры, существовавшие в этом районе, из которых впоследствии выросло госу­дарство Ци. В 1930—1931 годах в Чэнцзыяй, недалеко от Луншани, что в сорока километрах от столицы Шаньдуна Цзинани, была раскопана стоянка. Внутри ограды, представлявшей собой древние земляные сооружения, были найдены два последовательных слоя, ранний из которых датируется приблизительно 2000— 1200 годами до н. э. Эти находки примечательны большим количеством хоро­шо выделанной черной керамики, из-за чего культура была названа «культурой черной керамики». Этот нижний слой характеризовал цивилизацию каменного века, но обнаруженные кости животных, которые использовали для гадания точно так же, как шанцы использовали кости быков и панцири черепах, прямо указывает на то, что «луншаньская» культура, как ее обычно называют, является ранней стадией развития той более высокой цивилизации, что расцвела при Шан. Кости, найденные в Чэнцзыяй, не содержат надписей, но в верхнем слое на том же месте, которое продолжало быть обитаемым приблизительно вплоть до 200 года до н. э., также обнаружили и гадательные кости, и керамические изделия с надписями. Более того, определили, что именно этот позднейший город являлся столицей маяньского государства Тань, уничтоженного Ци в 684 году до н. э.

Поэтому можно сказать, что находки в этом месте дали подтверждение пре­емственности между культурой Луншани, при которой еще не знали ни металла, ни письменности, и уже высокоразвитой цивилизацией чжоуского периода. Хотя очевидно, что верхний слой Чэнцзыяй свидетельствует о появлении нового видакерамики и об исчезновении старых черных изделий из глины, явственно просле­живаются прямые связи между более ранней и более поздней культурами. Так­же известно, что маленькое государство Тань существовало еще до династии Чжоу. Таким образом, было найдено связующее звено между культурой камен­ного века Яншао и шанской эпохой. Период Луншани — промежуточный, и некоторые его аспекты позволяют предположить, что это был более ранний и более примитивный этап первой известной в истории цивилизации — шанской. Однако нет никаких свидетельств, ко­торые позволили бы связать луншань-скую культуру с традиционной динас­тией Ся, считавшейся предшественни­цей Шан.

В связи с отсутствием археологи­ческих находок, равных по значимости стоянкам Иньсюй и Яншао, в южных провинциях, предыстория долины Ян­цзы и районов к югу от нее остается весьма туманной. Мы можем сделать вывод, что на заре исторической эпохи эти области, насколько о них знали в Северном Китае, были заселены тремя народами:чусцами в среднем течении Янцзы, у- в дельте Янцзы и юэ- вдоль морского побережья. В данном случае эти народы также обычно на­зывают некитайскими, но такое определение весьма относительно. В первые века исторической эпохи еще не было такого народа, как «китайцы», существовало несколько государств сходного происхождения и общей культуры, весьма сво­бодно объединенных в политическом и религиозном отношениях. Также суще­ствовали и другие государства, очевидно с такой же культурой и народами не столь уж отличной расы, которые находились вне этого единства. Из них наибо­лее цивилизованным было Чу. Есть основания предположить, что племена, объе­динившиеся в царство Чу, изначально обитали на севере в долине Желтой реки, где есть названия мест, в которых сохранилась память о героях-основателях. Га­дательные камни упоминают племя, или клан Ми, и тот же иероглиф «ми» обозна­чает имя легендарного предка правителей Чу.

Тот факт, что в классической литературе, особенно у Мэн-цзы, указывается на непонятность чуской речи, не доказывает, что народ этого государства имеет иное, отличное от народов северных государств происхождение. Диалекты различались и на севере; на диалекте У, также известном как шанхайский, или сучжоуский, все еще говорили к северу от Янцзы в VII веке н. э. В китайском языке много сходства, и порой близкого, с языками аборигенов южных и юго-западных про­винций: мяо, лоло, шансе. Равно как и с другими языками тибетско-бирманской группы и тайским языком Индокитая. С другой стороны, в нем нет ничего обще­го с языками северных кочевников. Такая несоразмерность позволяет предполо­жить, что китайцы более поздних веков являли собой сплав многих родственных народов, населявших обширную территорию от Индокитая до северных степей, пригодную для сельскохозяйственной деятельности. Самая северная ветвь этого ствола, в долине Желтой реки и на северо-восточной равнине, имела главный центр в нижнем течении великой реки, а второй — в долине реки Вэйхэ, в Шэньси. Родственные, но менее цивилизованные племена обитали в горах, раз­делявших долины этих рек, и на прибрежных склонах Шаньдуна. Северные племена получили бронзовую культуру предположительно с запада, так как нет фактов, которые показывали бы, что бронза была известна людям Яншао, хотя у самых западных из них и обнаружены некоторые медные предметы.

В любом случае, есть определенное подтверждение культурной связи с запа­дом на ранней стадии развития в Китае. Бронзовое долото с углублением, одно из наиболее характерных орудий труда конца бронзового века центральной и восточной Европы, во множестве встречается в Китае, и многие из этих орудий труда принадлежат эпохе Чжоу. Особенно интересен экземпляр, хранящийся в Британском Музее, с двумя все еще не расшифрованными иероглифами. Распро­странение этого инструмента действительно представляет собой огромный инте­рес с точки зрения ранних контактов между Западом и Востоком. Это, в основе своей европейское, орудие отсутствует в Египте, Малой Азии, Иране и Индии, но встречается по всей Восточной Европе, в погребальных курганах Сибири, в Се­верной Бирме, Камбодже и в Китае, как на севере, так и на юге, вплоть до Индонезии. Такая схема распространения показывает, что долото с углублением пришло в Китай через Сибирь, а не из мест южнее Гималаев, и не морем.

Возможно, вследствие таких контактов северные китайцы пошли в своем развитии дальше и прогрессировали быстрее, чем южные племена, и достигли более высокого уровня цивилизации. К южным народам, таким образом, относи­лись как к варварам, и признавали их лишь родственными, когда они, в свою очередь, восприняли культуру Севера. Традиционная история подтверждается вплоть до шанцев, периода бронзы. Династия Ся археологии неизвестна. Воз­можно, она являлась более ранней или одновременной с Шан линии правителей, царствовавших в другой части Северного Китая. Чжоусцы вышли из долины реки Вэйхэ, тесно соприкасались с кочевниками и, возможно, абсорбировали за­падные племена. Они завоевали Шан и восприняли их культуру, по крайней мере, частично. Ранняя история эпохи Чжоу — это легенда, украшающая родос­ловную, и ее можно считать достоверной. В начальный исторический период как на севере, так и в долине Янцзы было еще немало отсталых племен, но с течением времени они были либо завоеваны более передовыми государствами, либо вос­приняли их культуру.

ГЛАВА II

Древние боги

Характер самой ранней религиозной системы в Китае остается неясным и является предметом споров. За исключением надписей на гадательных костях

ьсюй, археология пока сделала немного, чтобы пролить свет на редкие и проти­воречивые данные, встречающиеся в древнейшей литературе. Самые ранние тек-:ты были сохранены и переданы потомкам учеными ханьской династии II— I веков до н. э., которые отредактировали и воссоздали их после запрещения книг при династии Цинь. Хотя они и пытались воссоздать оригинальные тексты, они транскрибировали их новыми иероглифами, которые использовались при хань-:кой династии, а также снабдили их комментариями и объяснениями, получивши­ми сильный отпечаток бытовавших во II—I веках до н. э. религиозных идей.

Написание древних текстов новыми иероглифами скрыло примитивное зна­чение старых и дало им специализированный смысл, каким они не обладали в начале цивилизации. Комментарии ханьских ученых и их последователей были вдохновлены этическими идеями конфуцианской школы, имевшими мало общего : примитивными концепциями их далеких предков при шанской династии. Хань-ская эпоха являла собой век цивилизованного и изощренного религиозного син­теза, когда многие разнообразные древние культы слились воедино в тщательно разработанную космологию. Этот процесс мог бы уничтожить всякое письменное свидетельство о самих древних культах, не будь ученые преисполнены почтения к старым текстам, благодаря чему они могли быть интерпретированы и откомменти­рованы в соответствии с современными им идеями, но не могли быть изменены или переиначены. Чтобы сформировать правильное представление о природе древнейших культов, необходимо беспристрастно оценить ханьские интерпрета-цнн письменных свидетельств и дополнить их новыми открытиями археологии и палеографии.

В предыдущей главе было показано, что самая ранняя из обнаруженных в Китае цивилизаций имеет немало общего с неолитической культурой других ча­стей древнего мира. Самыми первыми китайскими божествами были боги пло­дородия. Примитивный крестьянин, а на самом деле крестьянин всех времен, особенно зависит от капризов погоды. Географические условия в Китае сделали эту зависимость более сильной, чем это обычно признается. Почвы равнин Се-иерного Китая и западного плато лессовые: пыль, приносимая ветром из пустыни Гоби, собиралась в русле в течение бесчисленных веков, пока не покрыла более

ранние образования глубоким слоем плодородной и рыхлой пыльной почвы. Такая почва становится плодородной только при условии достаточного количе­ства осадков, но без воды она быстро возвращается к первоначальному состоя­нию. Дожди в Северном Китае в основном выпадают в летние месяцы, начиная с легких весенних осадков в марте и апреле и достигая пика в июле. В конце же сентября они полностью прекращаются. Зима, за исключением одного или двух легких снегопадов — сухая и холодная, а непрекращающиеся морозы останавли­вают все сельскохозяйственные работы.

Урожаи крестьянина, да и сама его жизнь, следовательно, полностью зависят от весенних дождей, которые непостоянны и порой просто отсутствуют. Если случается так, что жаркое солнце внезапно наступившего лета сжигает молодые ростки, урожай полностью потерян. Если этой напасти удалось избежать, есть опасность того, что слишком обильные дожди в середине лета вызовут наводне­ние и смоют недозрелый урожай. В любом случае следствием является голод, и в среднем то или иное бедствие постигает страну или какую-либо ее часть каждые четыре-пять лет.

Такие климатические условия оказали огромное влияние на китайские рели­гиозные идеи, ибо великая сила природы не всегда является благодеянием. На­оборот, процветание зависит от случайного равновесия разрушительных сил, кото­рые, не будучи сдерживаемыми, способны обрушить на людей невероятные бед­ствия. Поэтому самые ранние китайские культы были направлены на управление с помощью магических сил гармоническим равновесием в природе, которое дела­ло возможным жизнь человека на земле. Эта концепция была сформулирована как доктрина инь и ян, отрицательного и положительного, женского и мужского, темного и светлого; сил, символизирующих Землю и Небо, великих дуалистичес­ких сил, управляющих Вселенной, которые символически были представлены в виде круга, равно поделенного изогнутой линией. «Тянь», Небо, небесный свод, представляло собой ян и было персонифицировано как «шан ди», Верховный Предок «Ди». Земля представлялась ровной поверхностью мира, дном небесного свода и рожденной инь, со временем превратившейся в женское божество. Небо определяло погоду и поэтому стало верховным божеством, искать милости у кото­рого было прерогативой высшего существа среди людей — правителя, Сына Неба.

Но в китайском языке есть два различных слова для обозначения земли. «Ди», которое обозначает весь мир и является дополнением Неба, и «ту», соб­ственно земля, грязь и глина, из которых она состоит. Эта «ту», с которой столь тесно был связан крестьянин, управлялась более низкими, но очень важными божествами. Хоу-ту, «Тот, кто правит землей» и персонифицированный как обо­жествленный герой Гоу Лун, известный также как Шэ, являлся «мужским» бо­жеством земли. Равным ему был Хоу-цзи, «Тот, кто правит зерном», бог зерна, также «мужской», персонифицированный как Цзи, сын героя-мудреца Ку. Хоу-цзи был сделан божеством зерна Таном, основателем шанской династии. Древ­ним же божеством зерна был Чжу. Стоит отметить, что Тан также пытался заменить и божество земли, Гоу Луна, но «не преуспел» в этом. Новое божество зерна, Хоу-цзи, был предком правящего дома Чжоу, которому в последующем было суждено сменить потомков Тана. Это упоминание, сохранившееся в «Шу цзине», тексте самого чжоуского периода, позволяет предположить, что шанская династия ввела новые религиозные обряды, но вместе с тем обнаружила, что представления о некоторых местных богах слишком утвердились, чтобы быть уничтоженными. Идентификация божеств земли и урожая с героями легенд про­шлого была, возможно, более поздним событием, произошедшим в чжоуский пе­риод, когда древняя религия была рационализирована.

Поклонение Небу и Земле было прерогативой самого Сына Неба; князья дельных государств не имели права осуществлять эти жертвоприношения. У них были свои алтари божеств земли и урожая, Хоу-ту и Хоу-цзи, располагавши­еся в западной части дворца, тем самым соотносясь с храмом предков, находив­шимся в восточной части.

Алтарь, на котором Сын Неба совершал поклонения в чжоуские времена, представлял собой, скорее всего, земляной холм. Нынешний алтарь Неба в Пекине, построенный третьим императором династии Мин Юн-лэ в 1420 году, сооружен из белого мрамора в виде террас: «Эта совершенная мраморная громада, открытая небу посреди монотонных помпезных красных стен, перемежающихся с мраморны­ми воротами, сооружена в виде трех террас, каждая из которых имеет богато укра­шенную балюстраду и ряд широких и низких ступеней, дающих возможность с севера, юга, востока и запада подняться на третью, самую высокую платформу, центральный камень которой считается китайцами центром Вселенной. Все строе­ние вычислено с геометрической точностью, являя собой общий труд архитекторов, астрономов и магов. Так, к террасам ведут три ряда ступеней по девять в каждой, ибо китайцы разделяли небесный свод на девять частей, а в их компасе было девять указателей. Таким же образом мраморные глыбы платформы выложены девятью концентрическими кругами, и все остальное соотносится с тем же числом. Мы даже можем насчитать 360 колонн в балюстрадах, которые тем самым обозначают дни в китайском лунном году и градусы астрономического круга*.

Сохранилась фотография вершины алтаря, подготовленного для поклонения, которое должен был совершить в 1915 году собиравшийся стать императором Юань Ши-кай. Это был последний случай исполнения ритуала. Поверхность алтаря покрыта желтой землей, а на ней стоят подношения. В ритуальное покры­вало завернут вол, видны только его голова и хвост, а на столе — множество фарфоровых сосудов для подношения зерна и вина. По бокам — несколько фонарей.

В этих жертвоприношениях были сконцентрированы все самые важные рели­гиозные функции правителя. Его царствование было неразрывно связано с судьбой божеств земли и зерна; действительно, государство или династию часто назы­вают «божествами земли и зерна», а разрушение царства обозначается формулой «жертвоприношения были прерваны». Хотя высшие божества Неба и Земли, а также боги плодородия земли и урожая были самыми значимыми и почитаемыми, они были не единственными сверхъестественными силами, которым поклонялись древние китайцы. Были также духи рек и гор, к которым взывали и коих умилос­тивляли жертвоприношениями. Другие божества упоминаются по случаю, но их характер и атрибуты остаются неизвестными. В «Шу цзине» называются некото­рые из них. Когда Шунь унаследовал от Я о государство, он «осуществил жертвоп­риношение "лэй" Шан-ди, жертвоприношение "инь" шести цзунам, жертвоприно­шение "ван" горам и потокам- и отдал дань уважения всем божествам».

Шан-ди лучше всего переводить как «Верховный Предок», ибо термин «ди» использовался в императорских титулах только объединения страны. «Высший император», перевод, который часто используется, является, таким образом, ана­хронизмом. Эта фраза, как и многие другие классические китайские выражения, в более позднее время использовалась для концепций, полностью чуждых умонас­троениям древних китайцев. В наше время, например, протестанты считают имя «Шан-ди» обозначением Бога. О «шести цзунах» мы знаем только из этого пассажа. Слово «цзун» обыкновенно имеет значение «предок», но китайские комментаторы отрицали это в столь очевидном (и удовлетворительном) контек­сте данного пассажа. Ханьские авторы интерпретировали их как Небо, Землю и четыре сезона, либо как обозначающие холод, жару, солнце, луну, дождь и засуху. Для таких выводов нет достаточных оснований, и можно отважиться утверждать, что слово имеет свое обычное значение, то есть «предки».

Одной из самых важных обязанностей Сына Неба было ритуальное откры­тие сельскохозяйственного года, которое происходило в день Нового года по лунному календарю, использовавшемуся китайцами. Эта дата обычно приходится на начало февраля, когда в Северном Китае, в долине Хуанхэ, начинается весна. Сын Неба пропахивал борозду на территории Храма Неба с помощью ручного плуга. Этот древний ритуал сохранился вплоть до падения маньчжурской динас­тии уже в нынешнем столетии, ибо считался одной из самых важных и значитель­ных обязанностей монарха, приличествующих его сану.

Между правителем людей и силами природы существовала тесная связь. Счастье человека зависело от равновесия сил, благодетельных, пока они в гармо­нии, и разрушительных, если равновесие нарушалось. Этот вывод естественным образом следовал из наблюдения за климатом Северного Китая. Правитель, Сын Неба, являлся тем «инструментом», которым поддерживалось это равновесие. Его долгом было совершать жертвоприношения в положенное время и устанавливать связь между Человеком и Небом. В первую очередь правитель был жрецом, а не воином. Его земные обязанности управления могли быть поручены более низким чинам — его министрам. Но лишь он один мог осуществлять магические жерт­воприношения, которые обеспечивали гармонию божественных сил. Удельные князья могли лишь в своем владении подносить жертвы горам и рекам, а также своим божествам земли и злаков. Сын Неба был единственным, кто мог осуществлять жертвоприношения Небу и Земле.

Уже в ранних текстах этот взгляд превратился в основание нравственности. Сын Неба не мог должным образом исполнять свои функции, если его нравственная природа не была чиста, а его поведение не было безупречным. Небу не «юг служить тиран или развратный человек, жертвоприношения такого правителя

были бы бесполезны, божественная гармония разрушилась бы, и гнев Неба проявился бы в трагедиях — катастрофах. Такая нравственная интерпретация вза­имоотношений между Сыном Неба, правителем-жрецом, и божеством получила огромный импульс в последующие века. Древние тексты интерпретируются как полностью доказывающие эту теорию, однако, действительно ли моральная кон­цепция была частью древнейшего культа — в этом можно усомниться.

Самые древние тексты, если судить по их нынешней форме, не могли быть написаны прежде чжоуской династии. В то время китайская цивилизация уже приобрела определенную изысканность. Нравственность становилась более зна­чимой, чем волшебство. К тому же чжоусцы были захватчиками, и в действитель-ности они могут считаться узурпаторами. Было необходимо показать, почему инородное племя могло исполнять магические ритуалы Сына Неба, которыми уста­навливалась гармония космоса. Шанская династия пала, но ее гибель должна была быть объяснена как воля великих божеств и самого Неба. Если могло быть показано, что Небо отвергло Шан за ее зло, и особенно за пороки ее последнего представителя, Чжоу Синя, тогда ушедшие со сцены шанцы не могли считаться подлинными Сынами Неба. Жертвоприношения не могли больше осуществлять­ся такими испорченными людьми, утратившими добродетель, и новый правитель имел право считаться избранником богов.

Неясно, является ли эта доктрина «небесного мандата» более древней, чем чжоуская династия, но, по крайней мере, возможно, что она возникла именно тогда как объяснение и рационализация прошедшей истории. Первой обязанностью Сына Неба был долг правителя-жреца, умиротворяющего природу и придающего действенность жертвоприношениям.

Ясное свидетельство тому, что Сын Неба был «правителем зерна», можно найти в «Записях ритуалов» («Ли цзи»). В качестве примера процитируем следующий пассаж, относящийся к последнему месяцу весны:

«Его дни — цзя и и. Его божественный правитель — Тай Хао, а присутствующий дух — Гао-ман. Жертвоприношение ему совершается у дверей, а из частей жертвы селезенка — на первом месте. Elaeococca начинает цвести. Ряска начинает расти.

Сын Неба занимает место в правой части храма; управляет повозкой с колоколами феникса, в которую запряжены лазурные драконы (лоша­ди), и при нем зеленый флаг. Он облачен в зеленое одеяние, и на нем лазурные самоцветы. Сосуды, которые он использует, слегка украшены резьбой [чтобы изобразить] бушующую силу [природы].

В этот месяц Сын Неба подносит желтые, как молодые листья шел­ковицы, одежды древнему божественному владыке [и его супруге].

Приказы отдаются чиновнику, ведающему лодками... Он докладыва­ет, что она готова для Сына Неба, который тогда садится [в лодку] в первый раз [за эту весну]. Он предлагает голову осетра [пойманного им] в заднем помещении храма предков и молится, чтобы урожай пшеницы был богатым.

В этом месяце влияние жизни и роста развиваются полностью; а теплые и мягкие пары рассеиваются. Изогнутые побеги вырастают, и почки распускаются. Вещи не позволяют себя ограничивать.

Сын Неба широко распространяет свою доброту и осуществляет свои благие побуждения. Он отдает приказания соответствующим чиновникам раздать запасы из своих хранилищ и подвалов, отдавая их бедным и лишенным друзей, и помочь нуждающимся и обездоленным.

Его супруга, после поста, сама идет на весеннее поле, чтобы работать на шелковых деревьях. Она приказывает женам и молодым женщинам (из дворца) не носить украшенные орнаментом одежды и отложить свою женскую работу, дабы обратиться к шелководству.

Если в этом последнем месяце весны будут соблюдены труды прави­теля, соответствующие зиме, холодный воздух будет постоянно преобла­дать: все растения и деревья сгниют, а в государствах будут великие

бедствия. Если будут соблюдены труды, соответствующие лету, многие люди пострадают от заразных болезней, сезонные дожди не выпадут, и ничего не будет извлечено из гор. Если были соблюдены соответствую­щие осени правила, то небо будет сырым и темным, обильные дожди выпадут слишком рано, и повсюду будут возникать войны».

Невозможно, чтобы в глубокой древности, как считалось в утонченные време­на Чжоу, моральные качества могли каким-либо образом повлиять на магически-религиозное могущество правителя-священнослужителя. Культ богов Хоу-ту, Хоу-цзи и Шан-ди устанавливал гармонию сезонов и способствовал плодородию земли, с этим культом были тесно связаны и ритуалы, выражавшие процветание ? продолжение рода. Послание предкам, как об этом свидетельствуют надписи на гадательных костях, во время шанской династии стало уже высокоразвитым куль­том. Его целью было путем должных жертвоприношений и ритуалов обеспечить непрерывное существование духов предков и приобрести поддержку этих могу­щественных существ. У человека две души: одна животная, которая создается в момент зачатия, и другая — высшая, «духовная», которая начинает существование в момент рождения. После смерти судьбы двух душ различны. Первая продол­жает оставаться в захоронении вместе с телом и питается подношениями к моги­ле, но такая «жизнь после жизни» ограничена. Когда тело разлагается, она посте­пенно утрачивает жизненные силы и погружается в подземный мир «желтых источников», где существует лишь как тень.

Высшая душа в момент смерти восходит ко дворцу Шан-ди, чтобы находиться при его дворе в качестве подданного и вести жизнь, подобную той, какую знать ведет на земле при дворе правителя. Однако это путешествие не лишено опасности Существуют злые силы, от которых нужно защищаться и которые необходимо перехитрить. Это «Земной дух», который пожирает душу, и «Небесный волк», который сторожит дворец Шан-ди. Чтобы избежать этих опасностей, нужны жертвоприношения и молитвы живых членов клана. Достигнув Неба, дух пред­ков становится могущественным и благодетельным божеством. Участвуя в жертвоприношениях и получая питание от них в храме предков, он, в свою очередь, помогает своим живущим потомкам. Когда к нему взывают при гадании, он отве­чает на адресованные ему вопросы. Если к нему обращаются с просьбой, его заступничество перед божествами может даже остановить неминуемую смерть. Когда У-ван, основатель чжоуской династии, был болен и близок к смерти, его брат Чжоу-гун обратился к предкам правящего дома с незабываемой молитвой:

«Ваш главный потомок, правитель Фа*, сокрушен усталостью и бо­лезнями, и если вы, о, три владыки, действительно желаете взять кого-то, кто бы исполнял свой долг сына на небесах, возьмите вместо правителя Фа меня, Таня. Я, Тань, умен и искусен, обладаю многими талантами и качествами, я могу служить духам предков и богам. Что касается прави­теля Фа, то он, в отличие от меня, Таня, имеет не много талантов и качеств, он не может служить духам предков и богам. Мандат был вручен ему при дворе Шан-ди, поэтому он мог проявить свою доброде­тель и спасти четыре части света. Он был способен обеспечить безо­пасность ваших потомков в мире внизу. Во всех четырех частях света нет никого, кто бы не уважал и не боялся его. Не позволяйте рухнуть этому драгоценному мандату Неба, ибо тогда наши древние владыки обретут постоянную поддержку и убежище. Сейчас я собираюсь после­довать вашим приказаниям, гадая по панцирю большой черепахи. Если вы услышали мою молитву, я вернусь с круглыми и квадратными куска­ми яшмы и буду ждать вашего решения. Если вы не услышите меня, я спрячу круглую и квадратную яшму».

Круглая и квадратная яшма может обозначать символическую яшму «би» и «цзун».

Существование обеих душ, «по» и «хунь», зависит от жертвоприношений. «По» мирно покоится в могиле, пока подношения обильны, но если они прекра­тятся, или их будет недостаточно, она покидает гробницу и становится «гуй», демо­ном, голодным злобным духом, враждебным всем живым людям. Тогда ее следует опасаться, а если это «по» могущественного человека, то умилостивлять. После установления ханьской династии верили в то, что «по» последнего властителя Цинь Эр-ши Хуан-ди «продолжает существовать и злобствовать. Чтобы убла­жить духа, совершались жертвоприношения». «Хунь» также не может продол­жать безмятежную жизнь, если жертвоприношения предкам прерваны. Случись так, она тоже превращается в демона, злого духа, обреченного на вечную нищету. Подношения предкам могут совершаться только мужчинами-потомками, и пре­рвать их может только уничтожение всего клана.

Именно этот страх последней и непоправимой катастрофы, уничтожения кла­на и превращения духов предков в нищих демонов был, да и по-прежнему оста­ется для большинства китайцев главным стимулом продолжения мужской линии, самой глубокой причиной, по которой сыновья ценятся больше всех других бла­гословений. Они не только продолжают нить жизни, но и, так как лишь они могут совершать жертвоприношения, просто необходимы для спокойного сна и счастья духов предков.

В древнюю и феодальную эпоху послание предкам было культом знатных кланов. Крестьяне, отличавшиеся от аристократии и жизнью, и свадебными обы­чаями, не принимали в нем участия. Крестьяне не были включены в клановую систему, у них не было фамилии, не было родословной, и поэтому они не могли участвовать в поклонении предкам. К тому же они не владели землей. Они были слугами, обрабатывавшими землю по приказу и по указанию своих хозяев. Они жили группами в деревнях в холодные и морозные зимы и в хижинах, построенных среди полей, в летние месяцы, когда можно было заниматься сельским хозяй­ством. В каждой деревне из двадцати пяти семей был местный бог плодородия Шэ. но, пожалуй, это единственное, в чем крестьяне соприкасались с данной религиозной системой.

Их свадебные обряды очень сильно отличались от обрядов знати. Когда женились знатные, что сопровождалось грандиозными и тщательно продуманными ритуалами и церемониями, дочь из аристократического клана после замужества становилась связанной с ритуалами в храме предков ее мужа. У крестьян же каждой весной происходил праздник, где юноши и девушки из соседних деревень встречались достаточно свободно, а формальная свадьба происходила осенью, если у девушки был ребенок. Явное свидетельство таких обрядов, сохранившееся в «Одах», позднее весьма озадачивало конфуцианских ученых и давало повод к весьма оригинальным концепциям и объяснениям. Крестьяне, хотя они и не могли сами совершать жертвоприношения, не были, тем не менее, исключены из обращенных к божествам молитв. Аристократы были в такой же степени жрецами, как и правителями и знатью. Они, начиная с Сына Неба и вплоть до начальников уездов и глав ведомств, должны были совершать жертвоприношения, не только для собственного благополучия, но и чтобы обеспечивать космическую гармонию, приносящую благо всем живущим. Возможно, именно этот взгляд не позволил вырасти особому классу «чистых» жрецов в древнем китайском обществе, хотя и существовала достаточно большая прослойка людей знатного происхождения, которые прекрасно разбирались в молитвах и гимнах, исполняв­шихся при совершении жертвоприношений. Эти жрецы, сами не совершавшие жертвоприношения, но участвовавшие в них в качестве молящихся жрецов, составляли своеобразные «коллегии», каждая из которых специализировалась лишь на одном виде жертвоприношения. Жрецы жертвоприношений Небу, совершав­шихся правящим домом, не принимали участия в поклонении Хоу-ту или Хоу-цзи. Их углубленное знание ритуалов и молитв не давало им никакой мистической власти. Правитель, или принц, который один имел право исполнять самые высокие обряды, был подлинным жрецом, ибо только он обладал магическими качествами, необходимыми, чтобы жертвоприношение оказалось действенным.

Молитвы «профессионального» жреца служили ему лишь подспорьем.

Гораздо более значительными и влиятельными фигурами были гадатели, так­же занимавшиеся лишь этим ремеслом и передававшие искусство от отца к сыну. Они могли интерпретировать трещины, возникшие на панцире черепахи после нагревания, и их услуги были всегда востребованы, ибо гадание практиковалось постоянно. Тем не менее, ни священнослужители, ни гадатели никогда не дости­гали той степени сплоченности и власти, которая была характерна для древних цивилизаций Ближнего Востока. Они не имели своих жизненных правил, не обязаны были давать обет безбрачия и с течением времени все более и более сливались с собственно аристократией.

Однако, существовал еще один класс священнослужителей, или, строго говоря, колдунов, «у», которыми были и мужчины, и женщины, игравший совсем иную, нежели гадатели или жрецы культов аристократии, роль. Колдуны в действи­тельности были медиумами, теми, кто обладал, или заявлял, что обладает, психичес­кими силами. Когда после искусно разработанного танца, сопровождавшегося музыкой и барабанным боем, колдун или, чаще, колдунья погружались в транс, божество, а иногда и дух предков, входили в ее тело и говорили ее устами. «У», будучи привязанными к людям своим искусством, были разного происхождения, но почти никогда не принадлежали к знатным кланам. Действительно, отчасти именно поэтому колдуны утратили влияние среди аристократии в конце периода феодализма и постепенно стали «жрецами» низших классов.

Со временем аристократические культы становились все более утонченными и изысканными, фиглярство и грубая музыка «у» стала считаться неподобающей, и колдуны постепенно перестали участвовать в этих ритуалах. Они оставались весьма могущественными и популярными в народе, а в эпоху империи, после утверждения конфуцианства в качестве этической доктрины, управляющей госу­дарственными и родовыми культами, колдовство полностью ушло из этих ритуа­лов, и «у» нашли в набиравшем силу даосизме, самом по себе превратившемся из философии в культ, обширные возможности для своего искусства.

Поклонение предкам и культы богов земли и зерна были тесно связаны в феодальную эпоху, но причина такого родства не особенно ясна из древних тек­стов. И то и другое были аристократическими культами, основанными на земле­владении. Ко времени, когда были написаны первые дошедшие до нас книги, к V веку до н. э., то есть к середине чжоуского периода, эти культы были уже очень древними и претерпели изменения, почти Полностью скрывшие их первоначаль­ный смысл. Уже в эпоху Шан, как свидетельствуют находки в Иньсюй, поклоне­ние предкам превратилось в весьма тщательно разработанный ритуал, вобравший в себя гадание и идеи о бессмертии души. К счастью, слова, связанные с рели­гией, в шанский период продолжали записываться более примитивными иерогли­фами, чем другие. Без сомнения, эти символы приобрели некую сакральность, приписываемую обозначаемым им вещам, и не могли быть легко изменены или усовершенствованы. Изучение этих письмен позволяет предположить, что в ран­ние времена поклонение предкам было связано с культом плодородия, первосте­пенной направленностью которого было увековечивание самой семьи. Недавние работы синологов по палеографии древних надписей на бронзе и гадательных костях показали, что в самые давние времена иероглифы, ныне различающиеся «ключами», то есть частями, обозначающими общий смысл, писались без этих добавлений, и поэтому многие слова, различающиеся сегодня на письме, в древно­сти обозначались одним и тем же иероглифом.